Словно уловив последнюю мысль хозяина, Станислав по-львиному тряхнул лысой головой, что было забавно само по себе, устроился на полу, сложив пухлые ручки на груди, и уставился Оле под юбку.
- Это заблуждение, мон женераль, что красота открывается только с высоты орлиного полета! Червь - вот истинный ценитель прекрасного! Ибо только он один знает, как быстротечна, коротка и неприглядна жизнь, ибо только он один ведает, во что превращается красота и совершенство там, под сенью праха!
- Папа, он дурак! - капризно надула губки Ольга.
- Нет, малышка. Просто у него работа такая.
- Дурак! И говорит глупые и неприятные вещи!
- Устами младенца глаголет истина, - погрустнел Станислав, уселся на пол, свесил голову, вздохнул: - Содержание перетекает в форму, форма - в содержание... Человек становится тем, чем желает казаться... Маска и лицо сливаются, и вот уже люди боятся сорвать маски с "друзей", чтобы не увидеть под веселыми забавными рожицами желтые кости черепа в лохмотьях мяса, пустые и темные глазницы...
- Папа! Пусть замолчит! Заткнется! - оборвала его монолог девочка. - Он страшный, неопрятный и противный!
- Отдохни, Стасик, - бросил Батенков. Шут с обиженным видом уселся в кресло и уставился в окно.
Дорога пошла в гору, и с холма открылось море: темное, величественное, оно дышало ленивым сонным покоем, переливаясь под низким пасмурным небом аметистовым сиянием.
Небольшая кавалькада - два джипа и лимузин - миновала перевал и покатилась вниз, к стоявшему на высоком морском берегу ресторану-шале. В салоне лимузина пропищал зуммер мобильного телефона. Батенков поднес трубку к уху: